Ты зачем мои часы взял?
Куда ты собрался, я тебя спрашиваю?
Ты же мне слово дал, я же тебе поверила.
Хорошо, о себе ты не хочешь думать. А мы?
Ты о ребенке своем подумай!
Она к тебе привыкнуть не успела, а ты опять за старое?
Ведь я же старухой стала. Ты меня доконал.
Тише, Мартышку разбудишь.
Я не могу тебя все время ждать, я умру!
Ты же собирался работать!
Тебе же обещали нормальную человеческую работу!
Я скоро вернусь.
В тюрьму ты вернешься!
Только теперь тебе дадут не 5 лет, а 10!
И не будет у тебя эти 10 лет ни Зоны, и ничего!
А я за эти 10 лет сдохну!
Господи, да мне везде тюрьма!
- Пусти! - Не пущу!
Пусти, тебе говорят!
Катись! И чтоб ты там сгнил!
Будь проклят день, когда я тебя встретила, подонок!
Сам Бог тебя таким ребенком проклял!
И меня из-за тебя, подлеца!
Дорогая моя, мир непроходимо скучен.
И поэтому ни телепатии, ни привидений, ни летающих тарелок,
ничего этого быть не может.
Мир управляется чугунными законами, и это невыносимо скучно.
Законы эти, увы, не нарушаются.
Они не умеют нарушаться.
И не надейтесь на летающие тарелки, это было бы слишком интересно.
А как же Бермудский треугольник? Вы же не станете спорить...
Стану. Нет никакого Бермудского треугольника.
Есть треугольник ABC, равный треугольнику A-прим, B-прим, C-прим.
Вы чувствуете, какая скука заключена в этом утверждении.
В средние века было интересно.
В каждом доме жил домовой, в каждой церкви - Бог.
Люди были молоды! А теперь каждый четвертый - старик.
Ой как скучно, мой ангел.
Но вы же говорили, что Зона -
порождение сверхцивилизации...
Тоже, наверное, скука, какие-нибудь законы, треугольники,
и никаких домовых, и, уж конечно, никакого Бога.
Потому что если Бог - это тот самый треугольник...
то я просто и не знаю.
Это за мной! Прелестно!
Прощайте, друг милый.
Эта дама любезно согласилась идти с нами в Зону.
Она мужественная женщина. Ее зовут...
Простите, вас зовут...
Вы что, действительно сталкер?
Сейчас... я все объясню.
Идите...
Кретин.
Все-таки напились.
Я? В каком смысле?
Я выпил, как это делает половина народонаселения.
Другая половина напивается. Женщины и дети включительно.
А я просто выпил.
Черт, поналивали тут.
Пейте. Рано еще.
Может, по стаканчику на дорогу?
Как вы считаете?
Уберите это.
Понятно. Сухой закон. Алкоголизм - бич народов.
Что ж, будем пить пиво.
Это что, с нами?
Ничего, он протрезвеет. Ему тоже туда надо.
А вы действительно профессор?
Если угодно.
Тогда разрешите представиться. Меня зовут...
Вас зовут Писатель.
Хорошо, а как зовут меня?
Вас - Профессор.
Понятно, я писатель,
и меня, естественно, все почему-то зовут Писатель.
- И о чем же вы пишете? - О читателях.
Очевидно, ни о чем другом писать не стоит.
Писать вообще не стоит ни о чем.
А вы что... химик?
Скорее физик.
Тоже, наверное, скука. Поиски истины.
Она прячется, а вы ее всюду ищете.
В одном месте копнули - ага, ядро состоит из протонов.
В другом копнули - красота:
треугольник ABC равен треугольнику A-прим, B-прим, C-прим.
А вот у меня другое дело.
Я истину выкапываю, а в это время с ней что-то такое делается,
что выкапывал-то я истину,
а выкопал кучу, извините... не скажу чего.
Вам-то хорошо!
А вот стоит в музее какой-нибудь античный горшок.
В свое время в него объедки кидали,
а нынче он вызывает всеобщее восхищение
лаконичностью рисунка и неповторимостью формы.
И все охают, ахают...
А вдруг выясняется, что никакой он не античный,
а подсунул его археологам какой-нибудь шутник
веселья ради.
Аханье, как ни странно, стихает. Ценители...
Вы все время об этом думаете?
Боже сохрани!
Я вообще редко думаю. Мне это вредно.
Невозможно писать и все время думать об успехе или провале.
Натюрлих! Но если меня не будут читать через сто лет,
то на кой хрен тогда вообще писать?
Скажите, профессор, зачем вы впутались в эту историю?
Зачем вам Зона?
Я в каком-то смысле ученый.
А вот вам зачем?
Модный писатель.
Женщины, наверное, на шею гроздьями вешаются.
Вдохновение, Профессор, утеряно. Иду выпрашивать.
Так вы что же, исписались?
Что? Да, пожалуй, в каком-то смысле.
Слышите? Это наш поезд.
- Вы крышу с машины сняли? - Снял.
Люгер, если я не вернусь, зайди к жене.
Черт, сигареты забыл купить.
Не возвращайтесь.
- А что? - Нельзя.
- Все вы такие. - Какие?
Верите во всякую чепуху.
Придется оставить на черный день.
И вы действительно ученый?
Ложись!
Не двигайтесь!
Посмотрите, там никого нет?
Да быстрее вы!
Никого нет.
Идите к тому выходу.
Ну что же вы, Писатель!
- Вы канистру не забыли? - Здесь, полная.
Вот я давеча говорил вам...
Вранье все это. Плевал я на вдохновение.
Откуда мне знать, как назвать то, чего я хочу?
Откуда мне знать, что на самом деле я не хочу того, чего я хочу?
Или, скажем, что я действительно не хочу того, чего я не хочу?
Это неуловимые вещи:
стоит их назвать, и их смысл исчезает, тает,
растворяется, как медуза на солнце.
Сознание мое хочет победы вегетарианства во всем мире.
А подсознание изнывает по кусочку сочного мяса.
А чего же хочу я?
Мирового господства.
Тихо!
Зачем в Зоне тепловоз?
Он заставу обслуживает. Дальше он не пойдет.
Они туда не любят ходить.
По местам! Все на местах?
Дежурные пришли. И пусть телевизор выключат.
Скорей!
Идите, посмотрите, там есть на путях дрезина?
Какая дрезина?
Идите назад, я сам.
Канистру!
Давайте!
Бросьте вы свой рюкзак, он же мешает.
Это вы налегке, как на прогулку.
Если кого-нибудь заденет, не кричать, не метаться.
Увидят - убьют.
Когда все стихнет, ползите назад, к заставе.
Утром подберут.
А они нас не догонят?
Они ее боятся, как огня.
Кого?
Ну, вот... мы и дома.
Тихо как!
Это самое тихое место на свете. Вы потом сами увидите.
Тут так красиво! Тут ведь нет никого.
Мы же здесь.
Три человека за один день не могут здесь все испоганить.
Почему? Могут.
Странно, цветами почему-то не пахнет. Или я...
Вы не чувствуете?
Болотом воняет, это я чувствую.
Нет, это рекой. Тут река.
Тут недалеко цветник был, а Дикобраз его вытоптал.
Но запах еще долго оставался, много лет.
А зачем он вытоптал?
Не знаю.
Я его тоже спрашивал, зачем.
А он говорит: «Потом сам поймешь».
Мне кажется, он просто возненавидел Зону.
Это что, фамилия такая - Дикобраз?
Кличка, так же, как и у вас.
Он годами людей в Зону водил, и никто ему не мог помешать.
Мой учитель. Он мне глаза открыл.
И звали его тогда не Дикобраз, а Учитель.
Потом с ним что-то случилось, сломалось в нем что-то.
Хотя, по-моему, он просто был наказан.
Помогите мне. К гайкам эти бинтики надо привязать.
А я... пройдусь, пожалуй.
Мне тут надо...
Только не разгуливайте здесь.
Куда это он?
Может, он хочет побыть один.
Зачем? Здесь и втроем как-то неуютно.
Свидание с Зоной. Он же сталкер.
И что из этого следует?
Видите ли, сталкер - в каком-то смысле призвание.
- Я его другим представлял. - Каким?
Ну, Кожаные Чулки там, Чингачгуки Большие Змеи...
У него биография пострашней.
Несколько раз в тюрьме сидел, здесь калечился.
Дочка у него мутант, «жертва Зоны», как говорится.
Без ног она будто бы.
А что там насчет этого Дикобраза?
И что значит «был наказан»?
Это что, фигура речи?
В один прекрасный день Дикобраз вернулся отсюда
и неожиданно разбогател.
Немыслимо разбогател.
Это наказание такое?
А через неделю повесился.
Почему?
Тише!
Это что еще такое?
Лет 20 назад здесь будто бы упал метеорит.
Спалил дотла поселок.
Метеорит этот искали и, конечно, ничего не нашли.
А почему «конечно»?
Потом тут стали пропадать люди.
Уходили сюда и не возвращались.
Ну и наконец решили...
что метеорит этот - не совсем метеорит.
И для начала...
поставили колючую проволоку, чтобы любопытные не рисковали.
Тут-то и поползли слухи, что где-то в Зоне есть место...
где исполняются желания.
Естественно, Зону стали охранять, как зеницу ока.
А то мало ли у кого какие возникнут желания.
Что же это было, если не метеорит?
Я же говорю, неизвестно.
Сами-то вы что думаете?
Ничего я не думаю. Что угодно.
Послание человечеству, как говорит один мой коллега.
Или подарок.
Ничего себе подарочек.
Зачем им это понадобилось?
Чтобы сделать нас счастливыми.
А цветы снова цветут, только не пахнут почему-то.
Извините, что я вас тут бросил, но идти все равно рано было.
Слыхали?
А может, здесь живут?
Кто?
Вы же рассказывали мне.
Туристы, которые стояли здесь, когда возникла Зона.
В Зоне никого нет и быть не может.
Ну что же, пора.
А как же мы вернемся?
- Здесь не возвращаются. - В каком смысле?
Пойдем, как условились.
Я буду давать направление.
Отклоняться от него опасно.
Первый ориентир - последний столб.
Идите первый, Профессор.
Теперь вы.
Старайтесь след в след.
Господи! А где же...
Они что, так здесь и остались? Люди?
А кто их знает.
Помню, как они грузились на станции, чтобы идти сюда.
Я еще мальчишкой был.
Тогда все думали, что нас кто-то завоевать хочет.
Давайте вы, Профессор.
Вы, Писатель.
Вон там и есть ваша комната. Нам туда.
Что же вы цену набивали? Это же рукой подать.
Да, но рука должна быть очень длинной.
У нас такой нет.
Оставьте! Нельзя!
Не надо, не трогайте!
Да не трогайте же вы!
Вы что, спятили? Вы что?
Тут не место для прогулок.
Зона требует к себе уважения, иначе она карает.
Только попробуйте еще раз так... У вас что, языка нет?
Я же просил!
Нам туда?
Да. Подняться, войти, и сразу налево.
Только мы здесь не пойдем. Мы пойдем кругом.
Это зачем?
Здесь не ходят.
В Зоне чем дальше, тем меньше риска.
А напрямик что, смертельно?
Вам же сказали, это опасно.
- А в обход не очень? - Опасно. Но здесь не ходят.
Мало ли кто где не ходит. А если я все-таки...
Послушайте, вы что...
Тащиться в обход! А здесь все перед носом.
И здесь риск, и там риск. Какого черта!
Вы очень легкомысленно к этому относитесь.
Надоели все эти гайки с бинтиками.
Вы как хотите, а я пойду.
- Вы невменяемы. - Сами вы, знаете ли...
Можно мне?
Ветер поднимается...
Чувствуете? Трава...
Что ж, тогда тем более.
Что «тем более»?
Постойте!
Да уберите вы руки!
Пусть Профессор будет свидетелем, я вас туда не посылал.
Вы идете по доброй воле.
По доброй. Что еще?
Ничего. Идите.
И дай Бог, чтобы вам повезло.
Послушайте!
Если вы вдруг что-то заметите
или даже почувствуете что-то особое,
немедленно возвращайтесь, иначе ...
Только не кидайте мне железки в затылок.
Стойте! Не двигайтесь!
- Зачем вы? - Что «зачем»?
- Зачем вы его остановили? - Я думал, это вы...
Что случилось? Зачем вы меня остановили?
Я вас не останавливал.
А кто? Вы?
Черт его знает...
А вы молодец, гражданин Шекспир.
Вперед идти страшно, назад совестно.
Вот и скомандовал сам себе. Даже отрезвел со страху.
- Что? - Прекратите.
- Зачем вы бутылку вылили? - Прекратите, я требую!
Зона - это очень сложная система...
ловушек, что ли, и все они смертельны.
Не знаю, что здесь происходит в отсутствие человека.
Но стоит тут появиться людям, как все приходит в движение.
Бывшие ловушки исчезают, появляются новые.
Безопасные места становятся непроходимыми.
Путь делается то легким, то запутывается до невозможности.
Это - Зона.
Может даже показаться, что она капризна.
Но она такова, какой мы ее сами сделали своим состоянием.
Бывало, людям приходилось возвращаться с полдороги.
Были и такие, которые гибли у самого порога комнаты.
Но все, что здесь происходит, зависит не от Зоны, а от нас!
Хороших она пропускает, а плохим отрывает головы?
Не знаю.
Мне кажется, что пропускает она тех, у кого...
надежд больше никаких не осталось.
Не плохих или хороших, а несчастных.
Но даже самый несчастный гибнет, если не умеет себя вести.
Вам повезло, вас она предупредила.
Я вас, пожалуй, здесь подожду,
пока вы назад не пойдете осчастливленные.
Это невозможно!
У меня с собой бутерброды, термос...
Без меня вы здесь и часа не выдержите.
Во-вторых, здесь не возвращаются тем путем, каким приходят.
И все-таки, я предпочел бы...
Тогда мы немедленно идем обратно.
Деньги я вам верну за вычетом некоторой суммы
за беспокойство, что ли...
Отрезвели, Профессор?
Ладно. Бросайте вашу гайку.
Где вы там? Идите сюда!
Вы что, устали?
О Господи!
Опять, кажется, наставления будет читать, судя по тону.
Пусть исполнится то, что задумано.
Пусть они поверят.
И пусть посмеются над своими страстями.
Ведь то, что они называют страстью, на самом деле не душевная энергия,
а лишь трение между душой и внешним миром.
А главное, пусть поверят в себя.
И станут беспомощными, как дети,
потому что слабость велика, а сила ничтожна.
Когда человек родится, он слаб и гибок,
когда умирает, он крепок и черств.
Когда дерево растет, оно нежно и гибко,
а когда оно сухо и жестко, оно умирает.
Черствость и сила - спутники смерти.
Гибкость и слабость выражают свежесть бытия.
Поэтому что отвердело, то не победит.
Идите сюда! Очень неплохо мы идем.
Скоро будет сухой тоннель, а там уже легче.
Не сглазьте.
- Мы что, уже идем? - Конечно. А что?
Я думал, что вы только хотите нам что-то показать.
- А как же мой рюкзак? - Что с ним случилось?
Я его там оставил. Я ж не знал, что мы идем.
- Теперь ничего не поделаешь. - Нет, надо вернуться.
- Это невозможно! - Я не могу без рюкзака!
Поймите, еще никто здесь той же дорогой не возвращался!
Плюньте вы на рюкзак. Что у вас там, бриллианты?
Комната даст вам все, что хотите.
Действительно. Сверх головы закидает рюкзаками.
Далеко до этой комнаты?
По прямой метров 200, только здесь не бывает прямых.
Идемте.
Оставьте свой эмпиризм, Профессор. Чудо вне эмпирики.
Вспомните, как чуть не утонул святой Петр.
Идите, Писатель.
Куда идти?
По этой лестнице.
Профессор, где вы там?
Вот и сухой тоннель!
Ничего себе сухой!
Это местная шутка. Обычно здесь вплавь надо.
Постойте, а где Профессор?
- Что? - Профессор пропал!
Ну что же вы! Он же за вами шел все время.
Отцепился, видимо, и заблудился.
Да не заблудился он! Он за рюкзаком, наверное, вернулся!
Теперь он не выберется!
Может, подождем?
Нельзя, здесь каждую минуту все меняется. Придется вдвоем.
Смотрите, что это? Откуда?
- Я же вам объяснял. - Что объяснял?
Это Зона, понимаете? Идемте скорее, здесь...
Вот и он!
Я, разумеется, признателен вам, что вы... только...
Как вы сюда попали?
Большую часть пути я прополз на четвереньках.
Невероятно. Но как вам удалось обогнать нас?
Как «обогнать»? Я вернулся сюда за рюкзаком.
А откуда здесь наша гайка?
Боже мой, это... это же ловушка!
Здесь же Дикобраз специально гайку повесил.
Как же Зона нас пропустила?
Господи, да я теперь шагу не сделаю, пока...
Хорошенькое дело.
Всё! Отдых!
Только держитесь подальше от этой гайки на всякий случай.
Я уже грешным делом думал, что Профессор не выберется.
Я ведь...
Я никогда не знаю заранее, каких людей я веду.
Все выясняется только здесь, когда уже поздно бывает.
Мы-то ладно, главное - профессорский мешок с подштанниками цел.
Не суйте свой нос в чужие подштанники, если не понимаете.
А что тут понимать? Подумаешь, бином Ньютона.
Тоже мне, психологические бездны.
В институте мы на плохом счету.
Средств на экспедицию нам не дают.
Набьем-ка мы рюкзак всякими манометрами-дерьмометрами...
проникнем в Зону нелегально...
и все здешние чудеса проверим алгеброй.
Никто в мире про Зону понятия не имеет.
И тут, конечно, сенсация!
Телевидение, поклонницы кипятком писают, лавровые веники несут.
Появляется наш Профессор весь в белом
и объявляет: «Мене-мене, текел, упарсин».
Все разевают рты
и хором кричат: «Нобелевскую ему!»
Писателишка задрипанный, психолог доморощенный.
Вам бы стены в сортирах расписывать, трепло бездарное.
Вяло. Не умеете!
Не знаете вы, как это делается.
Хорошо, я иду за Нобелевской премией.
А вы за чем поспешаете? Хотите одарить человечество
перлами своего покупного вдохновения?
Плевал я на человечество. Во всем вашем человечестве
меня интересует только один человек - я.
Стою я чего-нибудь, или я такое же дерьмо, как и некоторые прочие.
А если вы узнаете , что вы в самом деле...
Знаете что, господин Эйнштейн, не желаю я с вами спорить.
В спорах рождается истина, будь она проклята.
Послушайте, Чингачгук...
Вы приводили сюда множество людей.
Не так много, как бы хотелось.
Не в этом дело. Зачем они сюда шли, чего хотели?
Скорей всего счастья.
Да, но какого именно счастья?
Люди не любят говорить о сокровенном.
И потом, это не касается ни вас, ни меня.
В любом случае вам повезло.
А я за всю жизнь не видел ни одного счастливого человека.
Я тоже.
Они возвращаются из комнаты, я веду их назад,
и больше мы никогда не встречаемся.
Ведь желания исполняются не мгновенно.
А вы сами никогда не хотели этой комнаткой попользоваться?
Мне и так хорошо.
Профессор, послушайте.
Я насчет покупного вдохновения.
Положим, войду я в эту комнату
и вернусь в наш Богом забытый город гением.
Но ведь человек пишет потому, что мучается, сомневается.
Ему все время надо доказывать себе и окружающим,
что он чего-нибудь, да стоит.
А если я буду знать наверняка, что я - гений?
Зачем мне писать тогда?
Какого рожна?
Вообще-то, я должен сказать,
существуем мы для того, чтобы...
Сделайте любезность, оставьте меня в покое!
Дайте мне подремать, я же не спал сегодня всю ночь.
Оставьте свои комплексы при себе.
Во всяком случае, вся эта ваша технология...
все эти домны, колеса...
и прочая маета-суета,
чтобы меньше работать и больше жрать.
Все это костыли, протезы.
А человечество существует, чтобы создавать...
произведения искусства.
Это бескорыстно в отличие от других человеческих действий.
Великие иллюзии! Образы абсолютной истины!
Вы меня слушаете, Профессор?
О каком бескорыстии вы говорите?
Люди еще с голоду мрут. Вы что, с Луны свалились?
И это наши мозговые аристократы!
Вы же абстрактно мыслить не умеете.
Уж не собираетесь ли вы учить меня смыслу жизни?
И мыслить заодно?
Бесполезно. Вы хоть и профессор, а темный.
И вот произошло великое землетрясение.
И солнце стало мрачно, как власяница.
И Луна сделалась, как кровь...
И звезды небесные пали на Землю,
как смоковница, потрясаемая сильным ветром,
роняет незрелые смоквы свои.
И небо скрылось, свившись, как свиток.
И всякая гора и остров двинулись с мест своих.
И цари земные, и вельможи,
и богатые, и тысяченачальники,
и сильные, и всякий свободный
скрылись в пещеры и в ущелья гор
и говорят горам и камням: падите на нас
и скройте нас от лица, сидящего на престоле,
и от гнева агнца,
ибо пришел великий день гнева его,
и кто сможет устоять?
В тот же день двое...
двое из них...
шли в селение, отстоящее стадий на 60...
называемое...
и разговаривали между собой о всех сих событиях.
И когда они разговаривали и рассуждали между собой...
и сам, приблизившись, пошел с ними,
но глаза их были удержаны, так что они не узнали.
Он же сказал: о чем это вы...
все рассуждаете между собой и отчего вы печальны?
Один из них именем...
Проснулись?
Вы говорили о смысле...
нашего... жизни...
бескорыстности искусства...
Вот, скажем, музыка.
Она и с действительностью-то менее всего связана,
вернее, если и связана, то безыдейно, механически,
пустым звуком, без... без ассоциаций.
И тем не менее, музыка каким-то чудом проникает в самую душу!
Что же резонирует в нас в ответ на приведенный к гармонии шум,
и превращает его для нас в источник высокого наслаждения,
и объединяет, и потрясает?
Для чего все это нужно? И главное, кому?
Вы ответите: «Никому. И ни для чего.
Бескорыстно».
Да нет.
Вряд ли.
Ведь все, в конечном счете, имеет свой смысл.
И смысл, и причину.
Это что же, туда идти?
К сожалению. Другого пути нет.
Как-то тускло, а, Профессор?
Тут мне идти первым нежелательно.
Большой Змей добровольцем не бывает.
Видимо, надо тащить жребий. Вы не против?
Здесь я все-таки предпочел бы добровольца.
У вас спички есть?
Спасибо.
Пойдет длинная.
Тащите.
Длинная. На этот раз не повезло.
Вы бы хоть гаечку туда бросили.
Конечно, пожалуйста.
Еще?
Ладно... иду.
Быстрей , профессор!
Здесь... здесь дверь какая-то!
Теперь туда! Открывайте дверь и входите!
Опять я? И входить - я?
Вам же жребий выпал. Идите, тут нельзя долго.
Что у вас там? Тут нельзя с оружием!
Вы же погибнете и нас погубите!
Вспомните танки!
Бросьте, я вас очень прошу!
Вы что, не понимаете?
Если что-нибудь случится, я вас вытащу, а так...
Я вас очень прошу! Ну в кого вы там будете стрелять?
Идите, у нас мало времени!
Тут вода!
Держитесь за поручень и спускайтесь.
Только не ходите никуда! Ждите наверху у выхода!
У вас, надеюсь, ничего такого нет?
- Чего? - Вроде пистолета.
Нет , у меня на крайний случай ампула.
- Какая ампула? - Ампула зашита. Яд!
Боже мой! Вы что же, умирать сюда пришли?
Это так, на всякий случай.
Писатель! Назад!
Да вернитесь же, самоубийца!
Я же вам сказал ждать у входа! Стойте! Не двигайтесь!
Это все ваша труба.
- Что? - Вам бы по ней первому.
Вот он и полез не туда с перепугу.
Вот еще эксперимент.
Эксперименты, факты, истина в последней инстанции.
Фактов вообще не бывает, а уж здесь и подавно.
Все это - чья-то идиотская выдумка.
Неужели вы не чувствуете?
А вам, конечно, до зарезу нужно знать, чья.
Да почему?
Что толку от ваших знаний?
Чья совесть от них заболит? Моя?
У меня нет совести, У меня есть только нервы.
Обругает какая-нибудь сволочь - рана.
Другая сволочь похвалит - еще рана.
Вложишь душу, сердце - сожрут и душу, и сердце.
Мерзость вынешь из души - жрут мерзость.
Они же все поголовно грамотные.
У них у всех сенсорное голодание.
И все они клубятся вокруг - журналисты,
редакторы, критики, бабы какие-то непрерывные.
И все требуют - давай, давай!
Какой из меня, к черту, писатель, если я ненавижу писать.
Если для меня это мука, болезненное, постыдное занятие,
что-то вроде выдавливания геморроя.
Раньше я думал, что от моих книг кто-то становится лучше.
Да не нужен я никому!
Я сдохну, а через два дня начнут жрать кого-нибудь другого.
Ведь я думал переделать их, а переделали меня!
По своему образу и подобию.
Раньше будущее было только продолжением настоящего,
а все перемены маячили где-то там, за горизонтами.
А теперь будущее слилось с настоящим.
Разве они готовы к этому?
Они же ничего не желают знать! Они только жрут!
Ну и везет же вам!
Боже мой, да теперь... Теперь вы сто лет жить будете!
А почему не вечно?
Как Вечный жид.
Вы, наверное, прекрасный человек!
Я и не сомневался почти.
Но все же вы такую муку выдержали!
Эта труба - страшное место! Самое страшное в Зоне!
Называется «мясорубкой», но это хуже любой мясорубки!
Сколько людей здесь погибло!
Дикобраз брата тут подложил.
Такой был тонкий, талантливый.
Вот послушайте.
Вот и лето прошло, Словно и не бывало.
На пригреве тепло, Только этого мало.
Все, что сбыться могло,
Мне, как лист пятипалый, Прямо в руки легло,
Только этого мало.
Понапрасну ни зло, Ни добро не пропало,
Все горело светло, Только этого мало.
Жизнь брала под крыло, Берегла и спасала.
Мне и вправду везло, Только этого мало.
Листьев не обожгло, Веток не обломало.
День промыт, как стекло, Только этого мало...
Хорошо, правда? Это его стихи.
Что ты все юлишь? Что ты суетишься?
- Я просто... - Смотреть тошно!
Как я рад! Это ведь не часто бывает, чтобы все дошли, кто вышел.
Вы правильно вели себя! Вы хорошие, добрые, честные люди.
Я горжусь, что не ошибся.
Он, видите ли, рад, что все хорошо получилось!
Судьба! Зона! Я, видите ли, прекрасный человек!
Ты думаешь, я не видел, как ты мне две длинных спички сунул?
- Нет, вы не понимаете... - Конечно, куда мне!
Вы извините, Профессор, я не хочу сказать ничего дурного,
но этот гнус выбрал вас любимчиком.
Зачем вы так!
А меня, как существо второго сорта, сунул в эту трубу!
Мясорубка! Слово-то какое!
Да какое ты имеешь право решать,
кому жить, а кому в мясорубки лезть?!
Вы сами выбрали!
Что? Одну длинную спичку из двух длинных?
Спички - это ерунда.
Еще там, под гайкой, Зона пропустила вас,
и стало ясно - уж если кто пройдет «мясорубку», так это вы.
А уж мы за вами!
Ну, знаете ли...
Вы не представляете, как это страшно - ошибиться.
Но ведь кто-то должен идти первым!
Да! Нет, это не клиника!
Видите ли, кто-то должен идти первым!
Не трогайте!
Девятую лабораторию, пожалуйста!
Одну минутку.
- Слушаю. - Надеюсь, не помешал?
- Что тебе надо? - Всего несколько слов.
Вы спрятали, я нашел.
Старое здание, четвертый бункер. Ты меня слышишь?
Я немедленно сообщаю в корпус безопасности.
Можешь сообщать, можешь писать на меня доносы,
можешь натравливать на меня моих сотрудников, только поздно!
Я ведь в двух шагах от того самого места.
Ты понимаешь, что это конец тебе как ученому?
Так радуйся!
Ты понимаешь, что будет, если ты посмеешь?
Опять пугаешь?
Я всю жизнь чего-то боялся. Даже тебя боялся.
Но теперь мне совсем не страшно, уверяю тебя.
Боже мой, ты ведь даже не Герострат.
Тебе просто всю жизнь хотелось мне нагадить
за то, что 20 лет назад я переспал с твоей женой.
И теперь ты в восторге, что тебе удалось со мной сквитаться.
Ладно, иди, делай свое... гнусность.
Не смей вешать трубку!
Тюрьма - не самое страшное, что тебя ожидает.
Главное, что ты сам себе никогда не простишь этого.
Я вижу, как ты висишь над парашей на собственных подтяжках.
Что это вы затеяли, Профессор?
Вы представляете, что будет, когда в эту комнату поверят все?
И когда они все кинутся сюда?
А ведь это вопрос времени.
Не сегодня, так завтра! Не десятки, а тысячи!
Несостоявшиеся императоры, великие инквизиторы, фюреры,
эдакие благодетели рода человеческого!
И не за деньгами, не за вдохновением, а мир переделывать!
Я таких сюда не беру, я же понимаю!
Что вы можете понимать!
Не один же вы на свете сталкер.
Никто из сталкеров не знает,
с чем сюда приходят и с чем уходят те, которых вы ведете.
А количество немотивированных преступлений растет!
Не ваша ли это работа?
А военные перевороты, а мафия в правительствах -
не ваши ли это клиенты?
А лазеры, а все эти сверхбактерии,
вся эта мерзость, до поры до времени спрятанная в сейфах?
Прекратите вы этот социологический понос!
Неужели вы верите в эти сказки?
В добрые - нет. А в страшные - сколько угодно.
Да бросьте вы!
Не может быть у человека такой ненависти или любви...
которая распространялась бы на все человечество!
Ну, деньги, баба, ну, там, месть,
чтоб начальника машиной переехало, это туда-сюда.
А власть над миром! Справедливое общество!
Царство Божие на земле!
Это ведь не желания, а идеология, действие, концепции.
Неосознанное сострадание еще не в состоянии реализоваться.
Ну, как обыкновенное инстинктивное желание.
Разве может быть счастье за счет несчастья других?
Я совершенно ясно вижу,
что вы замыслили сокрушить человечество благодеянием.
А я совершенно спокоен и за вас, и за себя,
и тем более за человечество.
Потому что ничего у вас не выйдет.
В лучшем случае получите вы свою Нобелевскую премию.
Или скорей всего будет вам что-нибудь совсем несообразное,
о чем вы вроде бы и не думаете. Телефонное...
Мечтаешь об одном, а получаешь совсем другое.
Зачем вы?
Телефон... электричество...
Смотрите-ка, замечательное снотворное.
Сейчас такого не выпускают. Откуда здесь столько?
Может, пойдем туда?
Скоро вечер, темно будет возвращаться.
Между прочим, я прекрасно вижу,
что эти чтения стихов и хождения кругами есть не что иное,
как форма принесения извинений.
Я вас понимаю. Тяжелое детство, среда...
Но вы не обольщайтесь, я вас не прощу.
А вот этого не надо, я прошу вас.
Профессор, подойдите к нам.
Одну минуточку. Не надо торопиться.
Я и не тороплюсь никуда.
Я знаю, вы будете сердиться.
Но я должен сказать вам...
Вот мыс вами... стоим на пороге...
Это самый важный момент в вашей жизни.
Вы должны знать, что...
здесь исполнится ваше самое заветное желание.
Самое искреннее! Самое выстраданное!
Говорить ничего не надо.
Нужно только...
сосредоточиться и постараться вспомнить всю свою жизнь.
Когда человек думает о прошлом, он становится добрее.
А главное...
Главное...
Верить!
А теперь идите.
Кто хочет первым?
Может быть, вы?
Я? Нет, я не хочу.
Я понимаю, это не так просто, но это сейчас пройдет.
Едва ли...
это пройдет.
Если я стану вспоминать свою жизнь,
то вряд ли стану добрее.
А потом, неужели ты не чувствуешь, как это все срамно?
Унижаться, сопли распускать, молиться?
А что дурного в молитве?
Это вы из гордости так говорите.
Успокойтесь, вы просто не готовы. Это бывает довольно часто.
Может быть, раньше вы?
Я.
Перед нами новое изобретение профессора Профессора!
Прибор для исследования человеческих душ! Душемер!
Это всего-навсего бомба.
Что?
Шутка.
Нет, просто бомба. Двадцать килотонн.
Зачем?
Мы собрали ее с друзьями.
С бывшими моими коллегами.
Никому никакого счастья место это не принесет.
А если попадет в дурные руки...
Впрочем, я теперь уже не знаю.
Нам тогда пришло в голову...
что разрушать Зону все-таки нельзя.
Если это даже и чудо - это часть природы,
а значит, надежда в каком-то смысле.
Они спрятали эту мину, а я ее нашел.
Старое здание, четвертый бункер.
Видимо, должен существовать принцип...
никогда не совершать необратимых действий.
Я понимаю, я ведь не маньяк.
Но пока эта язва здесь открыта для всякой сволочи -
ни сна, ни покоя.
Или, может быть, сокровенные не позволит?
Бедняжечка, выбрал себе проблемку.
Отдайте!
Вы же интеллигентный человек!
- Зачем вы? Вы что? - Ты, лицемерная гнида...
За что? За что вы... меня?
Он же надежду вашу хочет уничтожить!
Ведь ничего не осталось у людей на земле больше!
Это единственное... место, куда можно прийти,
если надеяться больше не на что.
Ведь вы же пришли!
Зачем вы уничтожаете веру?
Да замолчи!
Я же тебя насквозь вижу!
Плевать ты хотел на людей!
Ты же деньги зарабатываешь на нашей... тоске!
Да не в деньгах даже дело.
Ты здесь наслаждаешься, ты же здесь царь и бог.
Ты, лицемерная гнида, решаешь, кому жить, а кому умереть.
Он еще выбирает!
Я понимаю, почему сталкер сам никогда в комнату не входит.
Вы же здесь властью упиваетесь, тайной, авторитетом!
Какие тут еще могут быть желания!
Неправда! Вы... вы ошибаетесь.
Сталкеру нельзя входить в комнату.
Сталкеру вообще нельзя входить в Зону с корыстной целью.
Вспомните Дикобраза!
Да, вы правы, я - гнида.
Я ничего не сделал в этом мире и ничего не могу сделать.
Я и жене не смог ничего дать.
И друзей у меня быть не может. Но моего у меня не отнимайте!
У меня и так уже все отняли там, за колючей проволокой.
Все мое - здесь. Понимаете? Здесь! В Зоне!
Счастье мое, свобода, достоинство - все здесь!
Я ведь привожу сюда таких же, как я, несчастных, замученных.
Им не на что больше надеяться.
А я могу им помочь!
Никто им помочь не может, а я, гнида, могу!
Я от счастья плакать готов, что могу им помочь.
Вот и все! И ничего не хочу больше.
Не знаю. Может быть.
Но все равно, ты меня извини, только...
да ты просто юродивый!
Ты ведь понятия не имеешь, что здесь делается.
Почему, по-твоему, повесился Дикобраз?
Он в Зону пришел с корыстной целью.
Брата своего загубил в «мясорубке» из-за денег.
Я понимаю. А почему он все-таки повесился?
Почему не пошел еще раз не за деньгами уже, а за братом?
Как раскаялся?
Он хотел... Я не знаю. Через несколько дней он повесился.
Да здесь он понял, что не просто желания,
а сокровенные желания исполняются!
А что ты там в голос кричишь...
Здесь сбудется, что натуре твоей соответствует,
сути, о которой ты понятия не имеешь.
А она в тебе сидит и всю жизнь тобой управляет!
Ничего ты, Кожаный Чулок, не понял.
Дикобраза не алчность одолела.
Да он по этой луже на коленях ползал, брата вымаливал.
А получил кучу денег, и ничего иного получить не мог.
Потому что Дикобразу - Дикобразово!
А совесть, душевные муки - это все придумано.
Понял он это и повесился.
Не пойду я в твою комнату.
Не хочу свою дрянь никому на голову выливать.
Даже на твою.
А потом, как Дикобраз, в петлю лезть.
Лучше я в своем особняке сопьюсь тихо и мирно.
Нет, Большой Змей, паршиво ты в людях разбираешься...
если таких, как я, в Зону водишь.
А потом...
А откуда ты взял, что это чудо существует на самом деле?
Кто вам сказал, что здесь действительно желания исполняются?
Вы видели хоть одного человека, который здесь был бы осчастливлен?
Может, Дикобраз?
Да и вообще, кто вам рассказал про Зону,
про Дикобраза, про комнату эту?
Он.
Тогда я вообще ничего не понимаю.
Какой же смысл сюда ходить?
Тихо как...
Слышите?
А что, бросить все...
взять жену, Мартышку, и перебраться сюда.
Навсегда.
Никого здесь нет. Никто их не обидит.
Вернулся.
А это откуда?
Там пристала. Не бросать же ее.
Ну что, пойдем? Мартышка ждет.
Идем?
Вам никому собака не нужна?
Да у меня таких пять штук дома.
Вы что же, любите собак?
Что?
Это хорошо.
Ладно, пойдем.
Если бы только знали, как я устал!
Одному Богу известно!
И еще называют себя интеллигентами, эти писатели, ученые!
Успокойся!
Они же не верят ни во что!
У них же орган, которым верят, атрофировался за ненадобностью!
Перестань. Пойдем. Ты ляг. Не надо...
Тебе здесь сыро... Тебе здесь нельзя...
Сними.
Боже мой, что за люди...
Успокойся, они же не виноваты.
Их пожалеть надо, а ты сердишься.
Ты же видела их, у них глаза пустые.
Они каждую минуту думают о том, чтобы не продешевить,
чтобы продать себя подороже!
Чтобы им оплатили каждое душевное движение!
Они знают, что «не зря родились», что они «призваны»!
Они ведь живут «только раз»!
Разве такие могут во что-нибудь верить?
Успокойся, не надо.
Постарайся уснуть, а? Усни.
И никто не верит. Не только эти двое. Никто!
Кого же мне водить туда?
О Господи...
А самое страшное ...
что не нужно это никому.
Никому не нужна эта комната. И все мои усилия ни к чему!
Зачем ты так? Не надо.
Не пойду я туда больше ни с кем.
Хочешь, я пойду с тобой туда?
Куда?
Думаешь, мне не о чем будет попросить?
Нет...
Это нельзя.
Почему?
Нет-нет.
А вдруг у тебя тоже ничего не выйдет?
Вы знаете, мама была очень против.
Вы ведь, наверное, уже поняли, он же блаженный.
Над ним вся округа смеялась.
А он растяпа был, жалкий такой.
Мама говорила: «Он же сталкер,
он же смертник, он же вечный арестант!
Вспомни, какие дети бывают у сталкеров».
А я... я даже и не спорила.
И я сама про все это знала, и что смертник,
и что вечный арестант, и про детей.
Только что я могла сделать?
Я уверена была, что с ним мне будет хорошо.
Я знала, что и горя будет много.
Но только уж лучше горькое счастье, чем...
серая, унылая жизнь.
Может быть, я все это потом придумала.
А тогда он подошел и сказал мне: «Пойдем со мной».
И я пошла, и никогда потом не жалела.
Никогда.
И горя было много.
И страшно было, и стыдно было.
Но я никогда не жалела и никогда никому не завидовала.
Просто такая судьба, такая жизнь, такие мы.
А если бы не было в нашей жизни горя, то лучше бы не было.
Хуже было бы.
Потому что тогда и счастья бы тоже не было.
И не было бы надежды.
Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой их пламенно-чудесной,
Когда их приподнимешь вдруг,
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг.
Но есть сильней очарованье:
Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья...